Геоцинт – это цветок маслянистого самолюбия, моего рдеющего нарциссизма. Он не был 8 марта 1993 года во втором классе средней общеобразовательной школы. Именно тогда сиреневый цветок обошел меня. А ведь стоя в ряду белых передничков, я точно знала, что назовут меня и Машу. Итак, итак, первый цветок мы дарим Машеньке. Ее назвали. Я уже улыбаюсь в ответ и благодарю друзей и родителей… вытираю непоявившуюся слезу счастья. И тут гром, аплодисменты: Геоцинт достается Свете. Я очень гадко улыбалась. Невозможно хуже. Рассыпаясь в комплиментах геоцинту, прошу, пожалуйста, пожалуйста, можно я секундочку его подержу. Ггустой цветок, недоставшийся, предмет зависти и центр оскорбленного самолюбия. Я не была первой девочкой класса, не была и второй. Вообще не была. И уже прошло много лет, много сброшено шкур, а он - сиреневый геоицинт – по-прежнему цветет в моей глиняной груди.
В парижском метро безумный старик, постукивая длинным зонтом о пол и перебегая от одного слушателя к другому, кричал, кричал, так громко кричал… «Вы ненавидите Ширака? Времена Миттерана, отравленные времена, отравленные времена… Что вы сделаете человеку, служившему своей стране 50 лет…. Дурак, дурак, посмотри, что ты натворил, и оно работает… оно работает!» Клетчатый безумный старик!
Сегодня были у Мари, встречались с якутами. Уехала мама. Шел проливной дождь. Думала о том, что все замкнуто и о том, что мы далеки от равновесия. Far from equilibrium is the state of a system driven from its habitual places and
Нет сил писать. А ведь столько невероятных вещей происходит. Такой певучий, танцующий мир, тени и предметы. Предметы и тени. Горячий огонь предчувствия любви и знания. Пурпурные угли рдеющего душевного спокойствия, рассыпаются маленькими угольками, распадаются на добрые привязанности. Новые тропы, новые дороги. Моя пытка в том, что я вечно сравниваю, я вынуждена по своей природе, все сверять и отходить в сторону и смотреть из далека… Кажется, что душа моя посыпана желтыми листьями платанов…. С ароматом обжаренных грецких орехов….
Пора спать… Я так мало знаю об этом мире.

Avec moi c’est toujours comme ça… « Maintenir », le verbe qui se trouve hors de mon vocabulaire habituel, rare, précieux, douloureux… comme verbe... Du coup, je suis ou dois être pèlerine sans cours, sans but, sans rythme ... et c'est le vent qui souffle et chante aux mes oreilles… tres gentil de sa part! Stabilité – pas chez moi… Une autre rencontre à garder dans la mémoire, à chérir dans mon petit cœur fripé. En regardant les couleurs de la vie, les couleurs vives du monde, je me trouve troublée et enchantée en même temps… Mon chemin... bon, pour le moins, ça c'est sans doute à moi, je tiens à mon chemin, je m’amuse… Mais il est parti…. Mon ami est parti! Il a décidé quelque chose dans sa tête, quelque chose d’important, quelque chose de raisonnable…. Et il est parti…

I’m so moony today, is that love, or lack of sleep… don’t know… I keep on daydreaming, seeing really beautiful colors and tunes playing hide-and-seek between my eyelashes. Butterflies in my stomach, tickling my motion and making me smile, making me screw up my eyes, as if standing in the middle of an endless rye-field, enjoying the tenderness of sun beams dancing and the smell of the sundried grass. Unconditional… Endless blues of the blue cornflowers, melting down to become sky… I fancy light crackling of an old silent film projector, showing this rye theme on the white screen….showing smiling me in a red dress, in the sun, posing, making faces, laughing, dancing… silent and crackling… passing by…

Думала уголек, оказалась комета.
Упала, стала жечь,
Сначала чуть-чуть, теперь полменя нету.
Отражения синего в солнечном мареве
Канули ястребом вниз
К словам брошенным
На потом, не сказанным
Вознеслась к самым куполам, золотом
запела, заиграла радугой...
Куда мне так высоко, стелется
Дымом по земле душа солдатская
Искала своего племени
Нашла музыку в перламутрах серого.
Видно так правильно, так оно задумано,
Что на пасмурных улицах
Тепло родного пламени
Греет на пути правильном

"Motives and Thoughts"- Lauryn Hill- Def Poetry

Странно... сейчас мне кажется, что мой дом начал расти из нитей жженого сахара... появились окна, двери... все из тех же коричневых паутинок... хрупкий... правильный....

Стояла дождливая августовская пора. «Я сказала – не доезжая остановки! Козел!» Громко хлопнула дверью и вышла, вывалилась из маршрутки. Захихикали: «Это женщина?» «Во дает!», «Что ж так хлопать-то!». И снова мерцание, подрагивание, проносятся. А над городом клубится, темное, тяжелое грозовое предзнаменование. Думала о том, что у всего есть своя глубокая сторона, синее имя, и это так странно, так удивительно подвластно вполне логической закономерности…

Обещания нужно выполнять. И я расскажу, что было несколько клеток назад... Санкт-Петербург встретил солнечно и протяжно. В квартире под самой крышей на обшарпанной стене углем был нарисован единорог и цветок ириса, прозрачные, фантастические. Позади распахнутое окно, ржавые листы железа… Ниже маленький, пропахший физикой лифт. Дверь зашуршала и распахнулась. На пороге, приветливо улыбаясь, стоял маленький человек с седым взглядом. Сверкнули восточные тапочки с высокими носами и золотой вышивкой. Робели. Проникли в переднюю. Говорили. Знакомились. И вот оно началось... путешествие в платяной шкаф, через вывернутое наизнанку детство и опрокинутые рубежи... Хозяин представил нас высокой кукле, своенравной хозяйке дома. Непутевый молодой человек, обнимая на прощание, как-то по ошибке унес обе ее руки, и с тех пор вдоль туловища висят пустые бархатные рукава. Справа низкое вытянутое тусклое окно. За зеленым стеклом показалось море и пиратская бухта в солнечных скалах. Там вдалеке видны многомачтовые корабли с поднятыми парусами, матросы, чайки и пахнет соленой водой. Возле окна старый письменный стол. На нем портреты. «Кто это? Узнаете?» «Наша последняя Императрица» - тихо шероховато улыбнулся. «А здесь вот куклы. Каждая из них особенная. Когда ко мне приходят гости, я прошу выбрать куклу, которая им по душе. Человек выбирает куклу, а кукла выбирает человека».

Замолчали, взгляд побежал по пыльным полкам, на которых в один ряд выстроились разные фигуры. Кармэн в красном платье, грустный Пьеро, Мальвина, Домовые, феи… и много-много других. Смотрела... Где же она… Не нашла… Только подумала, что могла бы она быть среди королев и королей в нарядах времен Лира или даже Айвенго…Только нет... Мы не выбрали… Зато потом, наряжаясь в разные костюмы, навсегда остались в отражении зеркала в облике тех самых королей и королев, которых не встретили на полке...

В большой темной гостиной посередине стол, покрытый черной шелковой скатертью расшитой китайскими желтыми хризантемами. Вокруг тысячи чудес с удивительной историей, смотрят с разных сторон. «Тут очень много глаз!».

Смотрели на танцующий огонь, слушали тихое пение, шум ветра, оживающие книги… В доме сказочника все живет.

За чашкой дымящегося чая мудрый хозяин испытывал гостей. Глубокий монгольский взгляд и тихие проблески. И снова понеслись эпохи, застучали колеса по петербуржской мостовой, встретили туманы над Невой, заиграл мистический город. Сверкнули зеркала с предрассветной крыши, вознося ограждающий крест над Петербургом.

Утро разбудило солнечными лучами. Поднялась на мансарду. Холодно, по-утреннему, зябко и свято.

А через несколько часов небо уже заволокло, и мы пошли гулять. Грелась пурпурным зонтом. Маялась суетливыми мыслями. Промокли до нитки. Зонт не спас. Снова пешком на седьмой этаж, к самой ржавой крыше, мимо прозрачного единорога...

Дома ждали. Когда мы переоделись и вышли в гостиную, он сказал принести дров и помочь зажечь камин. Толстые стулья подвинули к самому огню. Комната наполнилась ровным треском и оранжевым маревом, за окном крутило и вертихвостило, а сказочник подбрасывал листы бумаги на занимавшиеся поленья, чтобы каждый раз пламя обдавало заревом наши восторженные лица. Подогрели чай, устроились на стульях и стали слушать... историю о часах, о таинственном портрете, о водопадах и призраках...

Потухло, а в сердце-то стрекочек, рдеет, полыхает...

"Помните, живы еще настоящие сказочники в Санкт-Петербурге!"

Разница между горным мхом и сумочкой от Chanel, родниковой водой и пластиковым пакетом, Рафаэлем и Уорхолом, солнцем в расступающихся облаках и ворохом газет. Я видела свое отражение, видела больше, чем когда-либо раньше. И самое главное – мне пора, мне очень пора уходить.
Давным-давно ранним утром я бежала через город под проливным дождем. Это был тот самый любимый час, когда ночь еще не отступила, а день только начал тереть глаза. А я бежала, перепрыгивая через дорожные ограждения, перила и парапеты, летела, мокрая, грязная и бесконечно счастливая. Радужные моменты счастья, играют всеми нотами света, звучат тонкими и басистыми переливами, как дождь на рассвете.
Что сейчас творится в моей голове? Варево, варево грозовых облаков и синих откликов из темного лазурита. У моей мечты о свободе режутся зубки. Свободе голой, без лицемерия, сытой свободе. Este hombre se hidrata con lo que retratan mis pupilas... Голод – это страшно. Закрою глаза, и вижу горы…
А я боюсь быть неправой, больше всего на свете боюсь!

Yesterday I was watching our family videos till 5 in the morn’. Really old stuff, where I’m that of 6 and then birthday after birthday, New Year 1999, New 2000, our homemade plays and films, forgotten talks and shots. It seems so different now, every word, every glance has another meaning. And there was really too much of me in my family, too much of my overwhelming ego, sucking energy and space. Was that my fault that it all turned out like that? My mom, skinny young girl, with seriously damaged teeth after the two pregnancies, loving and caring look, though a bit distracted and childish. She looks stunningly beautiful! My daddy, smiling, adoring his wife. Then his first wrinkles come...

Three CDs telling a story of collapse. There you see the branchy roots and the first cracks of this fragile union. My granny talking so odd, so different, with this provocative manner of a very mean person, used to pledging and feasting. It took me a wile to recognize her back then. My sister with her father. They look so nice together. My aunt, beautiful, young girl. Happy, really happy back then. That would be so good, so good, or so cruel… to show this all to them now… It was so long ago...

I’ve been thinking, laughing and crying all through the 5 hours of my whole life. It’s high time for me to go… High time for me to leave…

Gabo should have taken a lot from stories like this. Wonder whether I’d be ever able to write a play not repeating my own family plot?

Calle 13

Una nómada sin rumbo, la energía negativa yo la derrumbo
Con mis pezuñas de cordero me propuse recorrer el contiente entero
Sin brujúla, sin tiempo, sin agenda...
Por las leyendas
Con historias empaquetadas en lata, con los cuentos que la luna relata, aprendí a caminar sin mapa...
A irme de caminata sin comodidades, sin lujo, protegido por los santos y los brujos...
Apredí a escribir cabronerías en mi libreta y con mismo idioma sacudir toda el planeta
Aprendí que mi pueblo todabía reza porque las "fucking" autoridades y la puta realeza... todavía se mueven por debajo de la mesa... aprendí a tragarme la dipresión con cerveza...

En tu sonrisa yo veo una guerrilla, una aventura, un movimiento
Tu lenguaje, tu acento Yo quiero descubrir lo que ya estaba descubierto...
Ser un emigrante ese es mi deporte...
Hoy me voy pal´ norte sin pasaporte sin transporte... a pie, con las patas pero no importa, este hombre se hidrata con lo que retratan mis pupilas...
Cargo con un par de paisajes en mi mochila, cargo con vitamina de clorofila, cargo con un rosario que me vigila...
suelo con cruzar el meridiano, resbalando por las cuerdas del cuatro de Aureliano...
Y llegarle tempranito temprano a la orilla... por el desierto con los pies a la parrilla...
Por debajo de la tierra como las ardillas, yo voy a cruzar la muralla... yo soy un intruso con identidad de recluso... y por eso me convietro en buzo y buceo por debajo de la tierra...
Por que no me vean los guardias y los perros no me huelan ... abuela no te preocupe que en mi cuello cuelga la virgen de la Guadalupe...

Меня преследует жизнеутверждающий гомон. Всегда на расстоянии вытянутой руки или растворяющегося дыма. Совсем близко и бесконечно далеко. За окном солнце, 27 градусов грядущего лета. Пыльный московский вечер. Вчера смотрела старые тетради, свои, родителей, какие-то случайные газеты, вырезки из журналов – пожелтевшие, с особым выцветшим запахом. Непрерывно текущие, гаснущие и вспыхивающие истории. Зачем мне их столько? Уже давно могла бы сплести несколько дюжин рубах для своих братцев-лебедей. А я только пускаю по морю странные соображения.

Прабабушку почти не помню. Только стариковские руки да потертый фартук, мешки под глазами и шум голоса, только слабый шум и ни одного слова. Еще фотография, где она молодая, красотка, стоит улыбается рядом с двумя офицерами. Бабушка сожгла все старые фотографии вместе со своими дневниками. Сказала, что нет больше ни людей, ни памяти о них, зачем карточки. Как я жалела. Прадеда помню больше, лицо и как он кричал, когда мы на лавочке прыгали, чтобы его позлить, как грозился выпороть, да только не угнаться за нами. Высокие широкие штаны по советской моде да клетчатые рубашки, а еще как он поднимался на чердак проверять ульи, в маске, в перчатках, почти как космонавт. Листала тетради, старые памятки. Папа в открытке написал: «Будь сильным и мудрым, сын!».

А я бегу, бегу без остановки и от того старого почерневшего дома, и от этого города. Пытаюсь обогнать время, успеть сделать полный круг и вернуться с корзиной румяных августовских яблок в тот момент, когда все еще были там в махровом майском вечере. Вчера сидели при свете рябой лампы. Абажур уже лет десять как сняли, чтобы света было больше, а его все равно нет, один густой желтый. Я рисовала корку свежего можайского хлеба на тарелке с битым краем, а бабушка слушала радио. Есть там такая передача, которую она всегда слушает. Очень интеллигентный диктор, старой советской выправки, читает письма с выразительным «р» и долгим гласным, письма затерянных во времени людей, и ставит чудесную музыку. Она молча слушала, иногда кивала, соглашаясь, вспоминая что-то свое. А я думала о том, сколько у нее прыжков с парашютом за плечами и о том, что я здесь, кажется, первый раз за целый год.

Амнезические электрошоки со мной случаются все чаще. Я забываю. Только обрывистые шорохи и новая музыка. Были у меня корни и верила, что я дерево, что лес мой дом. А теперь нет у меня корней, стала перекати-полем.