Меня преследует жизнеутверждающий гомон. Всегда на расстоянии вытянутой руки или растворяющегося дыма. Совсем близко и бесконечно далеко. За окном солнце, 27 градусов грядущего лета. Пыльный московский вечер. Вчера смотрела старые тетради, свои, родителей, какие-то случайные газеты, вырезки из журналов – пожелтевшие, с особым выцветшим запахом. Непрерывно текущие, гаснущие и вспыхивающие истории. Зачем мне их столько? Уже давно могла бы сплести несколько дюжин рубах для своих братцев-лебедей. А я только пускаю по морю странные соображения.

Прабабушку почти не помню. Только стариковские руки да потертый фартук, мешки под глазами и шум голоса, только слабый шум и ни одного слова. Еще фотография, где она молодая, красотка, стоит улыбается рядом с двумя офицерами. Бабушка сожгла все старые фотографии вместе со своими дневниками. Сказала, что нет больше ни людей, ни памяти о них, зачем карточки. Как я жалела. Прадеда помню больше, лицо и как он кричал, когда мы на лавочке прыгали, чтобы его позлить, как грозился выпороть, да только не угнаться за нами. Высокие широкие штаны по советской моде да клетчатые рубашки, а еще как он поднимался на чердак проверять ульи, в маске, в перчатках, почти как космонавт. Листала тетради, старые памятки. Папа в открытке написал: «Будь сильным и мудрым, сын!».

А я бегу, бегу без остановки и от того старого почерневшего дома, и от этого города. Пытаюсь обогнать время, успеть сделать полный круг и вернуться с корзиной румяных августовских яблок в тот момент, когда все еще были там в махровом майском вечере. Вчера сидели при свете рябой лампы. Абажур уже лет десять как сняли, чтобы света было больше, а его все равно нет, один густой желтый. Я рисовала корку свежего можайского хлеба на тарелке с битым краем, а бабушка слушала радио. Есть там такая передача, которую она всегда слушает. Очень интеллигентный диктор, старой советской выправки, читает письма с выразительным «р» и долгим гласным, письма затерянных во времени людей, и ставит чудесную музыку. Она молча слушала, иногда кивала, соглашаясь, вспоминая что-то свое. А я думала о том, сколько у нее прыжков с парашютом за плечами и о том, что я здесь, кажется, первый раз за целый год.

Амнезические электрошоки со мной случаются все чаще. Я забываю. Только обрывистые шорохи и новая музыка. Были у меня корни и верила, что я дерево, что лес мой дом. А теперь нет у меня корней, стала перекати-полем.